ПАРИЧИ
СПРАВОЧНО - ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ Г.П. ПАРИЧИ

Гостевая книга

24 05 2019::Валентина Петрова для Николая.
Добрый день, Николай. На Ваш вопрос могу ответить...
23 05 2019::Валентина Петрова для Натальи Сусловой.
Добрый день, Наталья. Ваш родственник, Кузнецов...

Литературное творчество паричан / Этус Марат Леонидович

К списку >>


Предисловие к рассказу " Беженцы".

Рассказ-воспоминание написан уроженкой Парич Этус Мирой Мироновной. После войны проживала с мужем Этусом Леонидом Григорьевичем и тремя детьми по улице Социалистическая 25.

БЕЖЕНЦЫ.

Когда первый раз бомбили Паричи, мы так перепугались и растерялись, убегая и прячась, где придётся, что я даже забыла взять пелёнку или распашонку  для Мани, чтобы переодеть её хоть один раз.  Я уехала из Парич двадцать седьмого июня, а война началась двадцать второго. Пять дней мы скитались по лесам около Парич. Комары покусали детей. Ночевали прямо в лесу. Мужчины-старики на скорую руку сделали шалаши из веток. Мои родители тоже, где-то прятались, сначала в Белице, а потом в Ельничках. Я не представляю, как папа туда дошёл с  больными ногами. Все соседи и родные говорили мне после войны, что самая моя большая заслуга состоит в том, что я смогла спасти своего ребёнка, да ещё и свою сестричку Любу. Ей было всего тринадць лет, когда началась война, и я её смотрела все годы в эвакуации, как своё дитя.  Мало кому из паричан удавалось спастись самим и спасти детей. Это большая редкость.  Когда война началась и мы бежали в Речицу спасаться, я боялась, что немцы  отберут у меня книжечки осоавиахима, ударника коммунистического труда и мамино фото. Тогда была мода такая: приезжали из Москвы фотографы и делали портреты.  Так вот, я рукой выкопала  ямку в земле на пшеничном поле, и все красные книжки и мамино фото туда положила и засыпала землёй. Потом, после войны, когда мы вернулись, я очень жалела, что так необдуманно поступила с фотографией мамы. Я подумала, неужели немцы бы порвали или сожгли мамино фото, если бы  меня схватили и забрали сумочку. Но в то тревожное время стресс был такой сильный, что трудно было принять правильное решение. Единственное правильное решение, которое я приняла - это немедленная эвакуация, чтобы спасти детей.  Восемнадцатого октября немецкое командование в Паричах приказало всем евреям - старикам, женщинам, детям - всем явиться на собрание около гостиницы. Когда все собрались, их посадили в грузовые машины и повезли в район Высокого Полка. Там им дали лопаты и приказали рыть ров, а затем построили всех вдоль рва и начали расстреливать и бросать в яму. Некоторые падали от потери сознания, некоторые ранеными, но большинство было убито наверху. Затем немцы засыпали ров песком и поставили охрану. Каким-то образом только одной женщине с ребёнком и мужчине удалось спастись. Много лет спустя эти люди стали инициаторами закладки памятника жертвам войны. Три дня и три ночи местные жители слышали стоны людей, доносившиеся из рва. Моя сестра  и её трое детей тоже погибли в той канаве. Её муж чудом остался жив: он болел, и она не разрешила ему идти на собрание. Заколотила входную дверь гвоздями, чтобы он не мог выйти. В то время, когда все евреи собрались около гостиницы, один человек из Козловки по имени Василь проходил мимо  дома и увидел мужчину у окна. Он открыл  дверь топором и помог ему скрыться и уйти в партизанский отряд. Муж сестры был портным и занимался починкой одежды партизан. Он выжил, и после войны приехал к нам домой и рассказал, как всё было. Ему повезло, что нашёлся хороший человек  и спас его.          Никто не знает, почему  имён наших родных нету на братской могиле. Мужчины были все Малыны. На памятнике нет никого, ни одной фамилии из нашей семьи. Всего погибло двадцать два  человека только из нашей семьи. Это только женщины и их дети. Мужчины ушли на фронт. Они выжили, никто не погиб. Вернулись. У Лёвы погиб брат на фронте. А в братской могиле сестра с детьми, двое детей.   Жена брата и двое детей - все погибли. С Лёвиной семьи точно не знаю сколько человек погибло. Раи Горелик  мама с дочкой и мужем погибли. У Ихеела, Раиного  мужа, все погибли. У них было много детей. Ихеел ушёл в армию в восемьнадцать лет и там его застала война. Он был в Иране. Его братья и сёстры все погибли. Из их семьи только Ихеел остался живым. У него была сестра Сошка, говорили, что она осталась жива, но никто её не видел и не слышал о ней после войны, наверное, тоже погибла.  Перед самой войной я работала завсектором учёта в райкоме комсомола. В день начала войны я Маню оставила у мамы и побежала в банк деньги получить на пленум комсомола -  восемьсот семьдесят   рублей. Мама сказала: " Мира, смотри, я всё могу сделать, но я её не накормлю. Чтоб ты нигде не задержалась, сразу беги домой".  Когда началась воздушная тревога,  все выбежали из банка и легли на землю. Кончилась воздушная тревога. Я побежала по той дороге, где Юдка Малыкин жил. Вдруг вижу папу  у них на лавке с палкой. Я спросила у него,  что он тут делает? Тягался, говорит, в военкомат посмотреть на своих сыновей в последний раз, боялся, что больше не увижу их никогда. Я за него под ручку, пришли как-нибудь домой, доковыляли. Это было уже недалеко от нашего дома. А там дым в доме. Я говорю: " Мама, ребёнок задушится, что за дым?" Она говорит: "Я, наверно, с головешкой закрыла юшку." Я побежала, достала эту головешку, выкинула на улицу, облила водой, схватила дитя и побежала на работу. Сидела возле телефона. Было приказано сидеть у телефона и не отходить. Мама уже прислала мне Любу, младшую сестру, на помощь.  Маня лежит на диване,  и Люба возле неё сидит.  Я смотрю в окно, аж едет Лёва. Были такие пожарные бочки. И на этой бочке он сидит. Во время  воздушной тревоги немцы сбросили зажигательную бомбу на паром. Паром горит. Вот они и ехали тушить паром. Я подняла руку, остановила его и спрашиваю: " Что мне делать? Секретарь райкома сказал, что у кого дети на руках, те могут уехать последним  пароходом. Что ты мне скажешь? Что мне делать?" Он сказал, что надо ехать - что ещё можно делать, и он ничем не может  помочь. Он же военнообязанный. Я сказала, что у меня ни копейки денег не было. Что ж я буду делать? Он говорит, что дал соседке Каплан, подруге моей,  сто десять рублей с расчётом, что половина мне и половина ей. Она тоже поедет этим пароходом. Она отдала мне эти деньги. Она ехала с двумя стариками: мама и папа. У них не было денег, и он пожалел её. Не знаю, потушили ли они пожар, но больше я его не видела. Потом воздушная тревога опять на все Паричи. Я не видела немецкие самолёты. Они прилетели в час ночи и сбросили бомбы и полетели дальше. Я не могла понять, зачем бомбить Паричи? Это же не военный об'ект. Здесь нету военных баз или складов с оружием. Только мирное население в маленьком местечке. Все бежали куда глаза глядят, и я бежала с детьми. Примерно там, где райсоюз, там когда-то построили хранилище внизу. Все бросились туда. Народу полно, даже стоять негде. И мама туда пришла. Принесла гладышечку молока и немножко сахарных дробочков и немножко подушечек-конфет. Я спросила у  мамы, что мне делать? Она сказала, что отдаёт мне Любу,  и просила смотреть её как своё дитя. Без неё, если будет жизнь на земле, я даже на сто граммов хлеба не заработаю. У меня будет ребёнок на руках, и я даже  в туалет не смогу сходить. Когда  она мне разрешила взять Любу с собой, я уже была смелая.   Потом прекратилась воздушная тревога, и мы пошли по тому переулочку, где Лариса Стукач, как сегодня помню. Оттуда мы вышли к пароходской пристани. А сесть на пароход тоже было не просто. Пароход весь ёлками замаскирован, а  матросы, если только дитя закричит, заплачет, грозили кинуть в речку. Попробуй перепуганного ребёнка на руках успокоить, чтобы он не кричал. Как-нибудь сели на пароход, а там полным-полно людей. Даже поставить ногу негде. Люба у меня под ногами, а Маня на подоконнике. Я нашла свободный подоконник. Чтобы на Любу не плевали, я её держала между своими ногами. Она же ребёнок, спать хочется. Девятнадцатого  июня Мане шёл только пятый месяц от роду и ей привили оспу, а двадцать второго - война. Самый воспалительный процесс, бедненькая, лежала, стонала, темература 39. Что я могла сделать? Одно спасение было - грудное молоко.  На пароходе мы были считанные часы. Приехали в Лоев, а там митинг. Об'явили, что война кончилась, и все с радостью пели " Широка страна моя родная". Все возвращайтесь по домам. И этим  же пароходом мы назад вернулись. Так я встретилась с  Лёвой. Пароход вернулся опять Речицу.  Лёва  меня встретил на пароходе, взял Маню на руки,  и мы пошли на какой-то двор. У меня из головы не выходило, что мой маленький братик четырнадцати лет с пожарниками уехал куда-то в сторону Речицы. Этим детям выдали  ночью автоматы.  Я думала, что я побегу к  пожарной и узнаю, может быть, где он и заберу его с собой. А тут снова воздушная тревога, горит хлебзавод, везде дым, ничего не видно и не слышно. Сирена ревёт опять - то самое после того, как об'явили о конце войны.         Самая главная задача была - это сохранить ребёнка. Где бомбили, где пожар - я за неё и запазуху: если меня уб'ют, то, может, кто-нибудь её заберёт. Самая страшная бомбёжка была в Брянске. Никто ничего не видел. Вокруг чёрный дым, взрывы, шум, грохот посреди белого дня. От рёва воздушных сирен можно было оглохнуть. Не видно ни людей - ничего не видно. Я не знаю сколько людей погибло, потому что от дыма было темно как ночью. Рабочие женщины и мужчины сразу же перекладывали рельсы и чинили пути. Как-нибудь на телеге доехали до Новозыбкова, там сдали коня в военкомат, всё сдали и добрались до Брянска. Снова воздушная тревога. Рядом с вокзалом была какая-то столовая. Мы побежали во двор этой столовой и загрузли. Туда, оказывается, сливали все пищевые отходы. Запах гнили и грязи. С Маней на руках и Люба рядом, вымазались как черти в этой вонючей жиже, но лежали там до конца воздушной тревоги.  После бомбёжки разделись, умылись, постирались и лежали полуголые на траве и ждали пока высохнет одежда. Затем начали узнавать,  когда пойдёт эшелон. Кстати, он назывался "500-весёлый". Этот поезд был обычный товарняк, в которых перевозят песок, уголь и т.д. Шестами двери подпёрты. Ну, стали мы караулить. Сказали, что в час или два ночи будет поезд. Мы караулили, и точно по времени он прибыл, но никто никого не пускает в вагоны. Те, кто в вагонах, отбивают руки лезущих от поручней. Никаких билетов не надо было: кто залезет - тому повезло, а остальные останутся на перроне. Нам повезло: там оказался в одном вагоне один паричский человек, работал в артели, вот он нам протянул руки и перебрал нас в вагон.          Лёва был с нами всего полгода до того, как стал на военный учёт. Мы приехали в Канаш, и он устроился в заготзерно кузнецом.  Нам дали ток - это помещение, где сушат зерно, склад. Потом мы получили общежитие, и все мы на этом голом полу валялись. У нашего эшелона направление было до Саранска Удмурской ССР, но в связи с тем, что дети заболели дизентерией, когда мы увидели узловую станцию Канаш, тут же покинули вагон. Председатель горсовета, чуваш, оказался очень хорошим человеком. Он спросил, что они могут  сделать для нас. У Лёвы специальность была кузнец. Я тогда была кандидатом в партию, и они получили моё личное дело. Я знаю, что все документы были направлены в Бугуруслан. Их там розыскали и прислали кандидатскую карточку. Несмотря на разруху и неразбериху первых дней и месяцев войны, был порядок с партийными документами. Я ещё стала кaндидатом в Чернине.  Надо был трёхлетний стаж, чтобы дали рекомендацию. В Канаше меня с Маней направили в госпиталь работать с ранеными: кровь течёт с шинелей, у кого рука оторвана, у кого нога, у кого-то голая рана. Я  теряла сознание от одного вида крови.          Потом я пошла в райисполком в отдел кадров и мне предложили работу в плановом отделе статистом. У меня было своё пёрышко, которое я купила в Пензе по дороге. Там же я купила какое-то голубое деревенское платье. Я его обменяла на хлеб, хоть он уже и зацвёл, но люди были голодные и не обращали внимания. Народу было полно. Все улицы и особенно привокзальные были забиты народом. Можно было купить наилучшие вещи за бесценок. Я только Мане купила какую-то вязаную кофточку, сарафанчик и комбинезон со штанишками. Себе я купила коричневое красиво сшитое платье из простой ткани с красными пуговицами. В плановом отделе была служба по переселению людей. Я узнала, что сюда прибыли речицкие, киевские и из других мест переселенцы. Им давали по сто двадцать рублей под'ёмных на каждого человека и мне тоже дали деньги. Председателем был хороший человек Петухов. Я зашла к нему за советом: что мне делать? Я ему говорю, что люди едут из деревень и у них есть с собой мука, хлеб, горох, а у меня двое детей и больше ничего нет. Как я могу куда-нибудь поехать, что мне делать? Он взял географическую карту, смотрел, смотрел и сказал:" Вы знаете что, вы ничего не теряете. Ваши места, где вы жили раньше, оккупированы, врядли они когда-нибудь освободятся, или там останется кто-нибудь в живых, а Чебоксары уже, говорят, бомбят, так что, говорит, ничего вы не теряете. Я вам дам карточки на хлеб, отдам распоряжение, чтобы вам дали двенадцать кг муки. Спечёте хлеб дла начала, а потом используйте карточки на  хлеб и езжайте, и даже не думайте, тем более, что едут родственники." Он рекомендовал ехать в Прибайкальский район, в Усть-Баргузин.         Ну, вот, пришла я к вагону, формировался поезд. Он сам, председатель райисполкома, на двухколёсном тарантасике меня проводил со всеми вещами и хлебом. Вдруг слышу меня вызывают: Малына Мира Мироновна, получите хлеб. Получила хлеб. Поместились в вагон. Был порядок. Загоняли эшелон в тупик и там его забирал паровоз, а нас сразу направили в санпропускник. Хочешь или не хочешь, чтобы не разводить холеру, всех загоняли в санпропускник, типа бани и все мылись, даже те, кто не хотел. Мылись, потому что было приказано. Из Маниного свивальника, а катушку ниток и иголку я купила в Пензе, я три ряда сточила со шлеечками и сделала ей рубашечку. Я же не ехала из дому, я ехала с работы. Если бы из дому, то я бы взяла пелёнки, распашонки, одеялко, но я же бежала в эвакуацию с работы. Прямо с работы побежали и ничего с собой не было. Была паника, и все думали только как бы спастись. Вот как стояла, так и уехала. С собой у меня была только моя сумочка с документами. Лёва пожил с нами в Канаше шесть месяцев, а потом его призвали. Я приехала в Чебоксары провожать его на фронт. Мне сказали, что они поехали за сеном. Уже грузился эшелон, уже готовились. Потом он появился в военной форме, но не новой с иголки. Он был в сапогах и фуражка на голове. Он взял Маню на руки, и мы пошли к эшелону. Это было в январе. Мане было восемь месяцев.  Ну вот, мы стоим на этом поле, эшелон отходит. Лёва побежал, догнал вагон, прыгнул на подножку. Если бы в этот момент был фотоаппарат и сфотографировать, как он стоит на  подножке и машет рукой, и тут эшелон вошёл в лес и только дым виден. Он уезжал на войну - Прибалтийский фронт. Он не знал в какие войска, на войну - и всё. В этом эшелоне было, что хочешь: там и вагон коней, вагон сена, оружие - растянулся на километр. Этот страх, что мы одни остались, не передать и не забыть. Поезд уходил в лес, а Лёва всё время махал рукой пока видно было. Какая страшная картина.          В Канаше нас не бомбили. Там было тихо, но бедность этого края трудно передать. Пустые поля, нигде ни деревца. Эти красивые женщины, когда идут на обед, собирают каждую щепочку, которая валяется на дороге. Бедность страшная. Чувашка, у которой мы сначала жили, смотрела на нас, как на дикарей, думала, что евреи с рогами. Хатка маленькая, грязная, трое детей и двери привязаны верёвкой, пустая железная кроватка - это было всё её богатство. Нас было семь человек: у Тани -  четыре и нас трое. Когда хозяйка это увидела, то она сразу  убежала. Было очень холодно. Зима. Январь. Я с Маней на руках. Собирали палки, щепки, где могли и топили старенькую печку.  Кушать было нечего. Люба побежит и где-нибудь соберёт пару шалупаек от картошки и пойдёт с маленькой баночкой к соседям попросить немножко молока, чтобы как-то поесть и Маню покормить. Из одежды Лёва мне купил железнодорожную шинель с жёлтым воротником и замшевые сапоги на кольцах, наверное, столетней давности, высокие до колен. Холодные, но лучше, чем босиком. Кое-как начали жизнь на новом месте. Дорога от Канаша была длинной, больше месяца ехали. Пути заняты военными эшелонами, мы стоим и ждём на запасных путях. Пока доехали - уже весна, но Бaйкал ещё был замёрзшим. Лёд расстанет только в конце июня-начале июля. Надо было проехать всю Сибирь: Свердловск, Красноуфимск, Новосибирск, Курган, покуда до Байкала добрались. Я была начальница вагона. От одной станции до другой передавали еду. Начальники вагонов ходили в столовую. Детям давали манную или рисовую кашу, а нам - по куску селёдки с хлебом, и потом мы это ели в вагоне.  Не было никаких теплушек, так что разогреть что-нибудь было не на чём. Это же был товарняк, не приспособлен для перевозки людей, не было даже ни сена, ни соломы. Спали на нарах, на досках.          И вот мы, наконец, приехали на озеро Байкал. Пароходы ходили по определённому графику. Наша была знаменитая баржа 306.  Говорят, что в фильме " Сказание о земле сибирской" эта баржа снималась. Мы находились в огромных трюмах. Баржа рассчитана на перевозку 450 тонн груза. Людей было очень много,  укачивало. Ночью был шторм и каким-то обазом появилась пробоина в корпусе.  Все думали, что тонем и начали прощаться, но матросам удалось устранить течь. Потом началась качка. Меня не брала качка, а Маня с Любой лежат белые, как снег.          Нас встретил председатель совета, парторг. Митинга не было, все собрались возле совета. Вся улица заполнена людьми. Собрали начальников вагонов, чтобы опросили людей и узнали, кто куда хочет - или через реку на рыбзавод или здесь остаться на консервном заводе. Я сказала, что  никуда не поеду: куда привезли - тут я и останусь. Нас устроили в начальной школе. Школу выселили и нас поместили в огромную классную комнату. Нам дали топчаны, там были длинные скамейки. Мы нашли где-то серп, накосили траву,  высушили её и сделали  матрасы. Нас было в этой комнате тринадцать человек. A потом вскоре Сима, моя родная сестра приехала с дочкой Фаиной. Сима была замужем всего полгода, когда началась война, и муж ушёл в армию. Шестого ноября была свадьба, а двадцать второго июня - война. Муж её погиб в самом начале войны. Она вскоре получила похоронку. Тогда давали тысячу рублей за убитого солдата. Я похоронку не видела, наверное, стандартная похоронка: погиб смертью храбрых. Девочка родилась в Мичуринске, но каким-то образом они оказались в Ташкенте. Родных рядом с ней не было, только знакомые паричские люди. Что за люди? Можете представить, что я послала ей деньги, так они каким-то образом подделали подписи и деньги её получили. Так что у неё не было ни копейки. Совсем одна с грудным ребёнком на руках. Фаинка болела всё время, так что они с одной больницы в другую. Трудно представить, как  она выжила. Они приехали к нам, когда ребёнку был год и семь месяцев с тропической малярией: сыпь, рвота, понос. Даже волосы не росли на голове - пушок какой-то. Надо было из этого сделать человека. Я вынесла топчан на улицу к солнцу, чтобы она сидела на воздухе. А все соседи по бараку только и говорили, мол, напрасны ваши труды, Мироновна. Ничего из неё не будет. Не выживeт она. Сильно больная. В ней нет ничего живого. Я сказала им, что это не их дело. У моей сестры муж погиб. Больше никто не остался, кроме этой девочки - её дочки. Это  будет её единственное счастье, если ей удастся вырастить этого ребёнка. Что я только не делала: ходила к колдунье за семь километров в деревню, и там она налечила воду в бутылке и сказала, чтобы я закопала эту бутылку в свежую могилу. Я так и сделала. Все соседи, у которых была какая-нибудь еда, приносили ей попробовать. Тётя Рыся предупредила, что если кто-нибудь заикнётся, что не может слышать запахи, то на того падёт грех. Надо всем вместе бороться за её жизнь. Вскоре после того, как они приехали, мне дали квартиру, и мы с барака перебрались в эту квартиру и начали Фаинку выхаживать. Они приехали в августе, и к этому времени я уже выкопала картошку. Через год Фаинка окрепла, Маня учила её ходить, сначала с палочкой. Научили по словам разговаривать. Появился аппетит. Буряты приносили замороженное молоко. Она хорошо кушала и стала толстенькая. Тётя Сима сшила вручную обеим девочкам пальтишки и платьица. Ткань получили из Красного Креста. Там были какие-то тряпки, куски ткани. Там же нашли для Мани какую-то фуфаечку и курточку.          Когда я перешла в начальники, так тут же мне дали квартиру, и мы начали здесь жить. Хлеб давали мне и Любе по 800 гр, а иждивенцам по 400, так что у нас было много хлеба. А какой хлеб был! Пшеничный, в большой форме выпекался, двухкилограммовый, как каравай. Этот вкус нельзя забыть. Отличный хлеб. Всё это надо было покупать. В магазине стояла бочка омуля с запахом. Самое главное, чтобы был душок. Это только местные могли кушать. Еды хватало. Я и Люба ели на заводе. Столовой не было, но укладчицы передавали в баночках котлеты или рыбу  жареную, вообщем, всякую не стандартную продукцию. Позже я стала помощницей начальника цеха, бригaдиром. У меня были две женщины и мужчина -  рабочие. Они за день наготовят лепёшек и  крадучи от начальника  бабы передавали их нам. Лепёшки были с маслом и американской  томатной пастой и сладкой водой - холодная вода с сахаром. На ночь солёную рыбу замочим и назавтра её уже можно есть. Люба росла здоровенькая, почти не болела, так что с ней не было больших проблем. Пока не приехала Сима с Фаинкой, Люба смотрела Маню, когда я была на работе. Но однажды мне пришлось везти Любу в Баргузин на операцию. Дело в том, что у неё на лбу прямо над глазом появился жировик, который не проходил. Я обратилась к местному фельдшеру, и он посоветовал удалить этот жировик, так как впоследствии на этом месте может образоваться большой шрам, который обезобразит её лицо и ей будет трудно выйти замуж из-за такого физического  недостатка. Я достала железную банку спирта для дезинфекции инструментов и бутылку керосина для освещения операционной. Врачи сделали операцию, которая прошла хорошо, но Любу оставили на несколько дней в больнице. И вдруг, через пару дней, по радио об'явили, что началась война с Японией, и мы находились в опасной зоне. Все были в панике - что делать? Бежать куда-нибудь или оставаться на месте? Первым делом я немедленно поехала в Баргузин и забрала Любу домой, хотя врачи настаивали на продолжении лечения в условиях стационара.  Но я хорошо знала, что такое бомбёжки и как люди теряли друг друга во время эвакуации. Я твёрдо решила: что бы ни случилось, Люба и Маня будут со мной. Где я - там и они. К счастью война закончилась скоро, и местный фельдшер помог залечить рану после операции. Сейчас у неё на лбу остался маленький, еле заметный шрамик. Когда пришёл день от'езда из Усть-Баргузина, нас провожал парторг, директор завода, завотделом кадров. Начальник цеха выступил и сказал, что это прощание хуже, чем смерть, потому что, когда смерть, то остаётся могила, можно пойти помолиться, вспомнить, а это, говорит, навечно - никогда не узнаешь и не увидишь. Поблагодарили нас за хорошую работу и меня наградили медалью "За доблестный труд". На заводе всё было американское, буквально всё. На этом держался завод: начиная от банок, жести, обрезиновки, крышек - кончая всем. Железная бочка спирта, может, двести литров. Нужен был спирт, чтобы паять банки. Мука, сахар, томат, приправы всевозможные - всё американское. Я один раз зашла в жестяно-баночный цех - шум, гам. Один раз нам дали немного одежды из Красного Креста. Для Мани была какая-то фуфаечка, а я получила два костюма: один джинсовый - джинсы с пиджачком, свободный пиджачок на кнопках, а другой - защитного цвета пиджак  и брюки с галошами. Они были глубокие, утеплённые красной тканью. Тогда никто не понимал, что женщина может носить штаны, поэтому Сима тут же перешила брюки и сделала из них джинсовую юбку, а в брюках защитного цвета я ходила в тайгу дрова заготавливать. В то время я была стройная, высокая и брюки смотрелись бы красиво, но местное население никогда не видело женщину в брюках, поэтому мы не хотели их смущать, а те брюки я надевала только зимой в лес на заготовку дров. Под шинелью всё равно ничего не видно, но в брюках намного  теплее, чем в юбке. Трудно представить какой лес: с одной стороны горы, где Байкал, а сбоку поближе к заводу строительный лес, чистый, красивый. Какой лес! Никто нас не останавливал - ни лесник, никакое другое начальство. Тётя Рыся понимала, где надо подрезать дерево, чтобы не зажало пилу. Она где-то отдалживала пилу, а у меня был топор-колун, который я купила на базаре в  Канаше. Я никогда не колола дрова, а здесь ходила одна без никого прямо в тайгу и там колола чурки на дрова. Сначала режем пилой примерно полуметровые чурки, и я их колю наполовину, а  если дерево толстое, то на четыре куска. Конечно, чурки  были сырые и очень хорошо кололись, а затем я складывала дрова в скирды. Затем я найду молодое деревце, срублю его, очищу от коры и углём напишу Лёвино имя " Этус Леонид Григорьевич", чтоб люди знали, что муж этой женщины на фронте, таким образом я надеялась, что мои дрова не украдут. Потом на санях перевозила дрова из леса домой, так что  вопрос с дровами был решён. Когда надо было уезжать, то так жалко было оставлять эти дрова - столько труда вложено. Часть дров я продала и купила утюг, который нагревается углём и пару стоптанных валенок. Остальные дрова так и остались кому-то. В основном все дрова были из ели.          Приходили баржи с лесом и наших женщин заставляли их разгружать. Мужики отдавали команды "вира"- это когда надо поднять лебёдкой, и "майна"- когда опустить.  Мы, женщины, укладывали много-много скирд прямо в поле, а поленья тяжёлые - тяжёлые. Мы не знали, что они собирались делать с этими брёвнами. Ведь кругом лес, а тут ещё навезли. На заводе работать было тоже трудно. В основном, всю рыбу чистили вручную. Зимой особенно тяжело, потому что рыба замороженная, у нас были такие специальные рукавицы. Только сорогу чистили механически. Моя работа была голову и плавники отрезать, кишки выпустить. Однажды было очень серьёзное происшествие, из-за которого я думала, что попаду в тюрьму. Вот как это было. Уже после войны я работала бригадиром цеха. Я получила партию замороженной рыбы, которую надо было оттаять, прежде чем её можно было чистить и разделывать. Рыба прибывала большими замороженными плитами. Их опускали в огромные чаны с водой, а горячий пар нагревал воду.  На это уходило несколько часов. Поскольку эту партию рыбы привезли вечером после окончания смены, мы уже очень устали за день и легли на голый пол  отдохнуть и ждать пока рыба оттает. Вдруг, слышу, что кто-то меня за рукав тянет. Открываю глаза и вижу директора завода. Он говорит: " Мироновна, можете вставать, закуска готова, готовьте выпивку. Идите и посмотрите, что вы сделали." Подхожу к чану, беру рыбу за голову - она остаётся в руках, беру хвост - хвост в руках. Я сразу поняла, что мы проспали всю ночь, и рыба за это время сварилась нечищенная и необработанная. Когда я это увидела, то заголосила и слёзы ручьём. А директор и говорит: "Перестаньте плакать. Москва слезам не верит".  Он позвал начальника цеха и сказал:" Семёнович, надо помочь Мироновне, чтобы она не попала в тюрьму." В то время была такая статья " за умышленное или неумышленное вредительство", и я могла получить пять или десять лет тюрьмы.  Я ему говорю, что у меня двое детей и на кого я их оставлю. Он сказал, чтобы я не волновалась.  Он отдаст команду, чтобы рыбу легонько почистили, убрали головы, хвосты и внутренности, закоптили, перекрутили на фарш, сделали котлеты и закатали в банки. Так было и сделано. Так они спасли меня от тюрьмы. Наша продукция на фронт не попадала. Приезжал из Иркутска  подполковник, и он  забирал готовую продукцию по договору. Нам об'ясняли, что эти консервы пойдут на НЗ - неприкосновенный запас, а когда кончилась война, то подошла большая баржа, и опять же эти несчастные женщины отгрузили до одной банки по адресу: Москва, склад НКО 2- Народный Комиссариат Обороны, а на фронт ни одна банка так и не попала. Когда война окончилась, солдат отпускали поэтапно согласно году рождения. Лёва ехал от Берлина прямо до Байкала. Я получила телеграмму от него:" Сижу на Байкале, жду корабля." А корабль - это большая баржа, которая идёт на берег один раз в десять дней. Лёва  был в Берлине ещё целый год после окончания войны. После свидания с нами он снова вернулся в Берлин, так что он проехал десятки тысяч километров туда и обратно, а потом снова в 1946 году приехал за нами, чтобы увезти нас всех в Гагры, где дислоцировалась его часть. Мы приехали в Гагры летом в начале июля, а через год родился Марат.           Несколько месяцев спустя мы вернулись в родные места, где жили до войны. Но Паричи были полностью разрушены, большинство домов сожжено, в том числе и дом моих родителей, поэтому мы сначала приехали в Бобруйск к дяде Файве,  брату Лёвы. Там было полно людей - родственников и просто знакомых.  Кто уцелел после войны, раненые, инвалиды, вдовы - все почему-то собрались сюда. Может быть, что их дом уцелел, и они были хорошими, отзывчивыми людьми, а беженцам негде даже переночевать, но они всех приютили. В общем, и мы туда заявились. У Марата, как раз шли зубы.  Мы долго там не задержались.  Сняли квартиру в Бобруйске. Дали сто рублей аванс,  купили краску, обои, а потом Лёва поехал в Паричи и его уговорили строить дом. От этой квартиры отказались. Задаток нам не вернули, и мы приехали в Паричи.         Как строили новый дом и сколько средств и времени ушло - это уже история для другого рассказа. Главное, что пережили войну, эвакуацию, все вернулись домой живыми и здоровыми, себя спасли и детей, а дом - дело наживное. Ещё молодые и здоровые - не такие препятствия преодолевали! Главное - чтоб мир был на земле! Чтобы эта ужасная трагедия никогда не повторилась!